Дистрофики-1

* * *
Ах эта сказка, эта небыль,
Она бывает не права,
Когда с земли уводит в небо
То, что годится на дрова.

Но не права порой и быль,
Когда, рассудку на потребу.
Спокойно превращает в пыль
То, что почти достигло неба.

* * *
Барокамеры, барокамеры, голубой небосвод,
И бараки, и камеры — вот наш истинный взлет.
Обошлась нам недешево эта звездная высь,
Перестраивать прошлое было легче, чем жизнь.

Голубая история, голубые пути,
Сколько мы перестроили у себя позади —
Там, где все было прожито по-другому, не так,
Строя светлое прошлое для ушедших во мрак.

* * *
Бежишь — и все бежит обратно:
Столбы, деревья, небеса.
Особенно бежать приятно,
Когда бежишь не от, а за.

Дорога стелется покорно,
И даль волнует и зовет...
Особенно бежишь проворно.
Когда бежишь не за, а от.

* * *
Больной пообещал за то, чтоб стать здоровым.
Отдать своим врачам последнюю корову.
И он здоровым стал. Но в тяжком бескоровье
Он за нее отдал последнее здоровье.
И снова обещал отдать врачам корову.
И снова обнищал, но стал зато здоровым.
Ну прямо колдовство, коловращенье света:
Есть это — нет того, есть то — исчезло это.

* * *
— Братцы вы мои! Родные! Близкие!
Губим мы друг друга, это факт.
Сгоряча кому-то правду выскажешь,
Смотришь — тут инсульт, а там инфаркт.

И хотел бы, да нельзя иначе ведь,
Все-то мы у жизни на краю.
Если жизнь другим не укорачивать,
Нечем будет удлинить свою.

* * *
Был талант божьей милостью,
Стал талант божьей милостыней.
В этой серости, в этой сирости
Предъявляет он счет судьбе.

Не живи, талант, подаянием,
Не суди судьбу по даяниям.
Подает судьба по деяниям.
Жаль, конечно, что не тебе.

* * *
Кто имеет настоящий вес,
Вряд ли вознесется до небес.

Лишь пустые чаши на весах
Могут помышлять о небесах.

* * *
Было все неподвижно и бело,
Так спокойно все было — и глядь:
Лед сошел, и река зашумела,
Прежде было ее не слыхать.

Но прибрежные скалы не рады,
Вспоминают сошедший лед:
Может, был он излишне тверд,
Но при нем у нас был порядок.

* * *
В анекдоте любовник умер
И повесился муж.
Так рождается новый юмор —
Юмор каменных душ.

Не печальный и не серьезный —
Как по коже мороз,
Этот юмор — не смех сквозь слезы,
Это смех — вместо слез.

* * *
В одном лесу избрали зайца мэром,
Чтоб послужил он скромности примером,
Избавил зверя от привычки дерзкой
С собратом-зверем поступать по-зверски.

Ох, тяжело досталось это мэрство,
Не видел зверь еще такого зверства.
И он ворчал, пугливо озираясь:
«Мэр заяц! О, ну погоди, мэр заяц!»

* * *
Все армии под знаменем добра,
И ни одной под знаменем порока.
По всей земле кричат добру ура,
А зло клеймят нещадно и жестоко.

Все о добре пекутся, не о зле,
И даже зло кричит: «Добру дорогу!»
Как рыцари без страха и упрека,
Упрек и Страх шагают по земле.

* * *
Всем как будто дурак хорош,
Но держите его подальше.
Правда в устах дурака — это ложь,
Его искренность хуже фальши.

Он тиран, если даже добряк.
Он злодей, пусть он злости не знает.
Если камень на камень кладет дурак,
Он не строит, а разрушает.

* * *
Гвоздь работает, старается —
И его все время бьют.
А шурупам все прощается,
Хоть у них полегче труд.

И не те у них усилия,
И не та у них судьба...
Дело ж все в одной извилине —
Под названием резьба.

* * *
Говорит сосна травинке:
«Распрями, подруга, спинку.
Если хочешь быть в чести».

Но травинка гнется ниже:
«Я уж тут, к земле поближе.
Мало радости, сестра,
Быть в чести у топора».

* * *
Гора с горой не сходятся никак.
Не сходятся сияние и мрак.
Расходятся дороги и пути,
А также те, кому по ним идти.

Несовместимы иней и роса,
Земные и иные полюса.
Но неразлучны меж собой навек
Вчерашний день и прошлогодний снег.

* * *
Гулливеры не внушают веры, слишком в гору 
забирают круто.
И высокий титул Гулливера присуждают 
чаще лилипутам.
Человечки маленькие ловко лезут и 
карабкаются в гору,
И гора вскружает им головки, но не 
расширяет кругозора.

На земле не видимые глазу и невразумительные уху,
Лилипуты произносят фразы, высшего 
исполненные духа.
Лилипуты издают законы, лилипуты 
подают примеры...
И за ними следуют покорно рядовые люди - Гулливеры.

* * *
Да, лебедь рвется ввысь, и в этом есть резон.
И щука в холодок стремится не напрасно.
Рак пятится назад: что сзади, знает он,
А что там впереди, ему пока не ясно.

А воз стоит. И простоит сто лет.
И о другой он жизни не мечтает.
Пока в товарищах согласья нет,
Ему ничто не угрожает.

* * *
Даже в самом, так сказать, необычном
Совершается обычный процесс.
Был когда-то Мальчик-с-пальчик с мизинчик,
Вырос мальчик — с указательный перст.

Хорошо это? А может быть, плохо?
Понапрасну кличет рыбку рыбак...
Царь Горох, что был когда-то с горохом,
Основательно сидит на бобах.

* * *
Добродушная пчела
Жалит не со зла:
Яд последний отдает,
Защищая мед.

Гибнет пчелка ни за грош —
Так устроен свет,
Что без меда проживешь,
А без яда — нет.

* * *
Если в глубины веков заглянуть
Или же просто поверить исследователям,

Для всех великих — единственный путь:
Путь от преследователей — к последователям.

* * *
Если сон не приходит, а ночь на исходе уже
И едва ли уснуть до рассвета удастся,
Хорошо бы присниться какой-нибудь доброй душе,
Той, что любит поспать и не против с 
тобой повидаться.

Хорошо побродить под покровом чужой тишины,
Поболтать о таком, что словами и выразить сложно.
Ах, чужие, чудесные, нам неизвестные сны!
В них приятно бывать, жаль, что выспаться 
в них невозможно.

* * *
За волком гонятся собаки.
Сопротивляться — что за толк?
Чтоб избежать неравной драки,
Не быть затравленным, как волк, —

Смирив жестокую натуру,
Пошел матерый на обман:
Он нацепил овечью шкуру
И был зарезан, как баран.

* * *
Из него вышел Моцарт —
и ушел в неизвестном направлении.
Из него вышел Пушкин —
и ушел в неизвестном направлении.

Сколько из него вышло великих людей!
И все ушли в неизвестном направлении...

* * *
Известно, что гений — это терпение,
Об этом написано много книг.

Не потому ли в истории гении
Всегда терпели больше других?

* * *
Искупление послано, и карают сурово
Муравьевы-Апостолы палачей Муравьевых.
Муравьев — это вешатель? Или тот, что в ГУЛАГе?
Преступленье замешано на общественном благе.

Только память прикована к безымянным 
погостам...
Но никак не припомнить ей, кто палач, 
кто апостол...

* * *
Итак, пустыни больше нет.
На этом месте вырос город.
Фонтаны. Опера. Балет.
Проспекты. Фауна и флора.

А в центре озеро. Причал.
Плывут суда по глади синей.
И только слышен по ночам
Глас вопиющего в пустыне.

* * *
Как завещано Крыловым, так тому и быть:
Каждый повар ищет повод власть употребить.
Даже кот, ворюга драный, корча важный вид,
Как директор ресторана, на тебя глядит.

Хоть в душе, конечно, каждый не спесив, 
не груб.
Это наш они бумажник пробуют на зуб.
Где же встретят нас с почетом и 
накормят всласть?
Там, где платят за работу больше, 
чем за власть.

* * *
Как складывается жизнь?
Она просто складывается и складывается,
Иногда из того,
О чем не думалось, не гадалось.

Но как-то незаметно
Все скрадывается и скрадывается,
Как будто она не складывалась,
А вычиталась.

* * *
Как чужую женщину, ту, что недоступна,
От которой ничего не ждешь,
Прошлое и будущее полюбить нетрудно,
Потому что с ними не живешь.

Как родную женщину, близкую, как воздух,
Тот, каким попробуй надышись,
Прошлое и будущее разлюбить непросто,
Потому что между ними — жизнь.

* * *
Когда Сократа хоронили,
Он был вниманием согрет:
Слезу на камень уронили,
Сочувственно вздохнули вслед.

Потом немного погрустили
О бренности бегущих лет
И написали на могиле:
«У нас незаменимых нет».

Дистрофики-1

* * *
Когда сотворили индийские боги
Того, кому судьбы природа вверяла,
Когда извлекали и руки, и ноги
Из первобытного материала,
Когда праотца человечьего рода
Они поднимали над бездною праха,
То выкроили слона из отходов — с таким они
Делали это размахом.

Ухлопали дикому зверю в угоду
Такое количество материала!
С тех пор человек, совершенство природы,
Никак не постигнет: чего ему мало?
Хоть он — украшение каждой эпохи, 
Хоть он покоряет и горы, и реки,
Но все-таки, все-таки... Боги вы, боги,
Нельзя экономить на человеке!

* * *
Когда хоронили беднягу оленя,
Надгробную речь поручили гиене.
И долго гиена над гробом рыдала
И слезы — а может быть, слюни? — глотала.

И было на это смотреть непривычно:
Гиена, что так откровенно грустила,
К живому оленю была безразлична.
За что ж она мертвого так полюбила?

* * *
Когда я, последнее слово сказав,
Исполню суровую волю природы,
Сойду я со сцены в зрительный зал,
Где столько уже отдыхает народу.

И буду на сцену смотреть в тишине,
Стараясь держаться к сюжету поближе...
Но место такое достанется мне,
С которого я ничего не увижу.

* * *
Краснеет солнце на закате,
Краснеет солнце на рассвете.
Оно краснеет, на ночь глядя,
Расставшись с ней и снова встретясь.

И день немало озабочен,
Гадает, но спросить не смеет:
Что делало светило ночью,
Что утром так оно краснеет?

* * *
Крылья у правды не выросли,
Ноги болят и томятся.
Хочется правде стать вымыслом,
Чтоб от земли оторваться.

Нет в небесах справедливости:
Высшие блага приемля,
Хочется правдой стать вымыслу,
Чтоб опуститься на землю.

* * *
Лев на обед барана пригласил.
В расчете на приятную беседу
Пришел баран. И тут сообразил,
Что приглашен он в качестве обеда.

Баран, конечно, был весьма задет:
Лев поступил не слишком благородно.
Вздохнул баран: «Эх, пропадай обед!
Чем так гостить, пойду домой голодный».

* * *
Лев одряхлел. И всякий мелкий сброд
Ему грубит и правду-матку рубит,
Как ошибался он на этот счет!
Ведь думал он — его и вправду любят.

Любили силу. Слабость не простят.
Как поздно эту истину открыл он:
У сильного всегда бессильный виноват,
А у бессильных — потерявший силу.

* * *
Лимон и лимонка шли по дорогам войны,
Лимон и лимонка видели мирные сны:
Как будто война окончилась,
И в мирный такой вечерок
Они, лимон и лимонка, сидят,
Попивают чаек.

Лимонка в бою погибла.
Такие-то, брат, дела!
Себя под вражеским танком
Лимонка подорвала.
Лимон дождался мира,
Но после военных дорог
Мирного чаепития он пережить не смог.

* * *
Лягушка попалась в рыбацкую сеть:
«Какая ж я рыба? За что мне терпеть?»
Когда ж на опушке попалась в ловушку,
«Да разве ж я зверь?» — завопила лягушка.

Ловцы на земле расставляют силки,
И реки сетями прудят рыбаки...
В такой обстановке, смертельно опасной,
Спасается тот, кто ни рыба ни мясо.

* * *
Мельница, крылатая пехота,
Потрудилась на своем веку.
Одолела стольких донкихотов,
Муку их перемолов в муку.

Край родимый, как ты сердцу дорог,
Как твои просторы широки!
Отчего же на твоих просторах
Муки много больше, чем муки?

* * *
Мне как-то приснился загадочный сон
Без явной на это причины:
Не грудь колесом, а спина колесом
В том сне украшала мужчину.

И тайного смысла подобной игры
Не смог я понять по сю пору:
Все груди-колеса катились с горы,
А спины-колеса — все в гору.

* * *
Мы далеко не так глупы,
Как в поговорках говорится.
И расшибаем мы не лбы,
Когда заставят нас молиться.

Вы слышите чугунный стук?
О чем он миру возвещает?
Все расшибается вокруг,
И только наши лбы — крепчают.

* * *
Мы на лень всегда смотрели косо,
От нее не ждали мы добра.
А она изобрела колеса
И вообще на выдумки хитра.

Так зачем же мыслить однобоко?
Лучше постараемся понять:
Может, лень не только мать пороков,
Может быть, она пророков мать?

* * *
На базаре времени
Вечно одно и то же:
Споры, ссоры,
Швыряние шапок о землю...

Старики пытаются
Прошлое продать подороже,
Молодым не терпится
Будущее купить подешевле.

* * *
На поэта влияет поэт,
На планету влияет планета.
Вы заметили: даже цвет
Подражает другому цвету.

Он бывает темней и светлей,
Принимает оттенки любые.
Если в небо глядит муравей,
То глаза у него голубые.

* * *
На солнце щурился малыш, вертя 
в руке кристалл:
Вот так посмотришь — камень рыж,
А так посмотришь — ал.
А так посмотришь — камень желт...

Малыш еще не знал,
Что мир, в который он пришел, — 
один большой кристалл.
И жизнь, что будет впереди, окажется такой:
Из детства смотришь — цвет один,
Из старости — другой.

* * *
Наконец-то! Наконец произошло!
Время замерло, от счастья онемев:
Постоянство постояло и пошло,
Переменчивость дождалась перемен.

Но минута за минутою текла,
И мгновенья умирали на лету,
И так крепко переменчивость спала,
Что казалось — постоянство на посту.

* * *
Не знает легкой участи ТАЛАНТ.
Когда ТАЛАНТ в работе, он — АТЛАНТ.
Когда ж спадает творческий накал,
Он мучится, страдает, он — ТАНТАЛ.

Из тех же букв,
Из тех же самых букв
Он создан для блаженства
И для мук.

* * *
Не нужно сетовать, река,
Что время мчит тебя куда-то,
Что уплывают берега,
К которым больше нет возврата,

Все уплывает без следа,
Тебя же гонит мимо, мимо...
Не нужно сетовать: вода
Свежа, пока она гонима.

* * *
Не оставляет рыба в море след,
И след не оставляет в небе птица.
В немом пространстве вереница лет
На мертвый камень камнем не ложится.

У времени и веса даже нет,
Его нести и муравью нетрудно.
Столетья невесомы, как секунды...
Откуда же на лицах наших след?

* * *
Недаром каменные львы
Поставлены у входа в зданье:
По утверждению молвы,
Лев спит с открытыми глазами.

Он охраняет отдых наш,
И можем мы сказать без лести:
Он самый неусыпный страж
Из спящих на рабочем месте.

* * *
Несовершенство государства
Пускай не ставят нам в вину.
Мы строили его по Марксу,
Построили — по Щедрину.

И это было не случайно:
Хоть Маркса каждый почитал,
Для нас любой градоначальник
И «Манифест», и «Капитал».

* * *
Нет у нас ни покоя, ни сна:
Все боимся, боимся чего-то.
То боимся, что будет война,
То боимся, что снимут с работы.

То боимся, что скажет сосед,
То дрожим, от ревизии кроясь...
Трудно жить не за страх, а за совесть:
Страху много, а совести нет.

* * *
Нетрудно быть Сократом
в век Сенеки,
Сенекой —
в бурный век Джордано Бруно...

Чужому веку
угодить нетрудно.
Все трудности —
от собственного века.

* * *
Новые будни и новые праздники,
Новые песни — все же,
Старая классика, старая классика,
Ты все мудрей и моложе.

Время не старит тебя быстротечное,
И не выходит из моды:
Сейте разумное, доброе, вечное...
В неурожайные годы.

* * *
Обильные яства к добру не ведут,
В еде соблюдайте культуру.
Недаром не ест по неделям верблюд:
Верблюд сохраняет фигуру.

Сухую колючку верблюд пожует —
И дальше спокойно шагает.
От голода впалый верблюжий живот
С другой стороны выпирает.

* * *
Овцы ели, ели, ели
До отвала, до победы —
Так, что волки еле-еле
Дождались конца обеда.

И с таким же аппетитом
Волки ели, ели славно.
А теперь и овцы сыты,
А уж волки — и подавно.

* * *
Однажды заспорили солнце с бореем,
Кто снимет с прохожего шубу скорее.
Борей попытался сорвать ее грубо —
Прохожий плотнее закутался в шубу.

А солнце пригрело — и сразу прохожий
Снял шубу и шапку, и валенки тоже.
Поистине ласка — великое дело:
Кого она только из нас не раздела!